dodododo

На второй день я морально была готова одна ехать в П.П. Я заехала к подруге в офис, чтобы забрать посланную факсом копию письма и выехать на электричке, но она сказала, что так просто меня не отпустит. Она дозвонилась до отделения милиции в П.П. и добилась номера телефона начальника отделения, чья подпись стояла под письмом, датированная февралем 2000.
Начала она грозно - представившись адвокатом из Коллегии адвокатов, сообщила, что через РИА Новости к ним обратилась журналистка из Германии, занятая розыском человека, которого не было вчера в ваших архивах, но ваша подпись и т.д. и вы можете представить, каким скандалом вам это грозит и ласково закончила: «Помогите ей, как сможете, это в наших с вами общих интересах». Про себя я не сочла такое вступление очень уж удачным, но мне объяснили, что я забыла российскую действительность. Напутствуемая подобными речами, я отправилась на электричку. Подмосковной электричкой я не пользовалась уже лет двенадцать, но она оказалась именно такой, как ее описывали в прессе – дружными рядами проходили коробейники, законопослушно дожидаясь в тамбурах своей очереди. Вначале это были продавщица мороженого, затем – холодной воды, после – газет, потом – молодежного журнала. Последней прошлась совсем молодая девочка с грудным ребенком с канонизированным текстом, который уже несколько лет не подвергается ни малейшему разночтению в московском метро: «Помогителюдидобрые – приехалавМосквусребенкомкоторыйзаболел – вседеньгипотратилиналечениеребенкупредстоитдорогаяоперациянамнегдежить».
На нее никто не отреагировал, в отличие от предыдущих ходоков.
Электричка была классическая – «Москва - Петушки». Весь путь занял час двадцать минут.
Добралась до начальника, встретившего меня, как я и боялась, весьма напряженно. Он посмотрел мои документы со всех сторон, даже понюхал, разве что на зуб не попробовал и затем резко сказал: «Подождите, мне нужно в администрацию! И не надо на меня давить, гражданочка, что вы послезавтра уезжаете! О чем вы раньше думали, два года прошло!» Вынудил таки меня пуститься за ним чуть ли не вприпрыжку. На мой отчаянный вопль бросил, не оглядываясь: «Буду через полчаса».
Чтоб сократить рассказ, скажу сразу – вернулся он через три часа двадцать минут, когда его рабочее время полчаса как истекло. Поначалу я развлекала себя разглядыванием местных нравов – во дворе дежурные милиционеры матюгались и лихо плевались или сморкались, зажав одну ноздрю не хуже, чем хулиганы и тунеядцы, околачивающиеся по своим темным делам тут же. Одна милиционерка из паспортного стола так и сказала двоим из них, пытавшимся галантно ее облапить: «Я с хулиганами больше дела не имею», - так что потом они, бедные, удрученно выясняли друг у друга: «Слышь, я че она сказала с хулиганами? Я, блин, в натуре, ниче не сделал».
Рядом же был вытрезвитель. Женщин (за время моего ожидания их было трое) волокли туда насильно, в наручниках и подбадривая неслабыми пинками, а потом чуть ли не по земле, мужчины же (пять человек) шли туда весело, с шутками-прибаутками, без наручников и даже позади милиционеров.
Еще послушала разговор двух семилетних девчушек, неведомо зачем забредших поиграть в милицейский двор: - Ты представляешь, она такая дура, не знает, что такое гимн – главная песня нашей страны. Я ее спрашиваю – ты знаешь, а она спрашивает – что это такое? У них плохая учительница по музыке, даже этому не научила.
- А что же ее мама, ничему ее не учит? Это мама должна была ей объяснить.