Sachsenhausen-2

[dodododo]

в 92-году на территорию бывшего концлагеря напали неонацисты, сожгли множество бараков, сохранились только приемный с 38 и 39 бараками. и с этого момента немецкое правительство решило выделить очень большие суммы денег на создание музея и его охрану. и мне выпало от этих денег -- разыскали всех уцелевших бывших узников во всех концах света, взяли у них интервью, а я должна была расшифровать их с кассеты на дискету. концлагерь этот был для военнопленных.
рассказы потрясали. особенно про "марш смерти", когда в апреле остаток заключенных, на которых не хватало времени для уничтожения, погнали от наступающей армии союзников. вскорости надзиратели колонны сами разбежались, но до этого на дороге полегло 6 тысяч трупов: кто был застрелен, когда упал от слабости , кто -- при попытке к бегству.

специально для гитлеролюбивых:
памятник жертвам "марша смерти" в Ораниенбурге


приемный барак




нейтральная зона. если к ней приближались, то охрана стреляла без предупреждения. много об этом рассказывали уцелевшие. хотя до стены с проволокой еще добрых два метра.




здесь заключенные мылись

Comments

[franc-tireur.livejournal.com]

a govorish', chto vesela strana moego rozhdenia.

[dodododo.livejournal.com]

она многолика

Заксенхаузен глазами польского священника-заключенно

[lupandin.livejournal.com]

Заксенхаузен.

- Кто ты по профессии?
- Католический священник.
- Священник? – удивляется «Утка» (такое прозвище из-за особенностей походки носил заместитель коменданта). – Ты был викарием?
- Нет. Профессором.
- Профессором? – Утка изумлен. – Где ты преподавал? Что?
- Я был ассистентом археологии в университете в…
- Слушайте! Смотрите! Вот вам ксендз доктор, профессор университета!
Толпа эсэсовцев окружает кс. д-ра Соколовского. Он стоит маленький, сгорбившийся, в лохмотьях; они осматривают его, как диковину. Щелкают фотоаппараты, шипят кинокамеры. – Ну, ну, хорошо же в этой вашей Польше должно было быть, если в ваших университетах были такие профессора! (Кто из них знал, что кс. д-р Соколовский был одним из крупнейших в мире востоковедов, что уже тогда, будучи молодым ученым, входил в число мировых, а не только европейских знаменитостей?)
- А ты кто?
- Священник.
- Тоже профессор университета? – Утка захлебывается от собственного остроумия. Гогочет толпа эсэсовцев (гогочет и Гесс, который вскоре после этого будет посылать на смерть тысячи подобных, а среди них Безумца Непорочной, отца Максимилиана Кольбе).
- Нет, я не был преподавателем. Я был капелланом армии.
- Ты был ка-пел-ла-ном армии? – изумляется Утка.
- В каком чине?
- В чине майора.
- Ха!... Ха!… Ха!... Вот вам майор польской армии! – Кто-то из услужливых эсэсовцев вытаскивает кс. майора Стрышика из рядов. Окружает его веселящаяся чернь.
Какой контраст! Завшивленный узник в лохмотьях, еще облепленный присохшими стеблями навоза, и эти выглаженные мундиры с погонами, эти блестящие голенища сапог. Вопросам нет конца: «Ты был на фронте?» «Где?» «Дали вам наши прикурить?» «Сколько ваших погибло?» «Что потом с тобой было?» …Что? …где? …когда? …как? – вот забава.
Но перед ними еще длинные ряды. Утка двигается дальше.
- В ряд, польский вшивый майор! – Пинок «помогает» жертве. Внезапно эсэсовец смотрит с ужасом на свой до сих пор такой блестящий сапог.
- Ты, проклятый пес! У тебя полные портки!
Ну да. Большинство из нас страдало кровавым поносом…
- Ты, польская свинья! Ты… - Град палочных ударов сыплется на седую голову ксендза майора, кровь струйками стекает по лицу…
Этот «осмотр» продолжался до обеда! Эсэсовцы, насытившись «духовно», идут подкрепиться физически.
Нас гонят в баню, голых, поскольку завшивленные лохмотья надо бросить в кучу. Карантин ведь.
В бане, перед складом одежды, перед столами регистрации, нами развлекаются «зеленые», то есть уголовные преступники, убийцы и прочие, приговоренные к пожизненному пребыванию в лагере как рецидивисты. В отличие от политических заключенных, они носят на груди треугольник зеленого цвета, и отсюда название «зеленый». Вот этим «зеленым» рецидивистам нас отдают в лапы. Они становятся нашими непосредственными начальниками. Нетрудно себе представить, каково отношение этой категории людей к нам, священникам. Мы являемся для каждого из них напоминанием именно о том, что они топтали в своей преступной жизни, то есть о законе Божием. Многие из них встречались со словами осуждения со стороны священника. Может быть, не один из них отошел от исповедальни, так и не получив отпущения грехов… Люди с въевшимся в души и сердца комплексом ненависти к представителям Бога Судии. И вдруг – получают нас в запятнанные человеческой кровью лапы! Такой Одноглазый Фритц имел на совести убийство жены и детей, шлёнзак*, по прозвищу «Война», кажется, семикратный убийца. Прочие более или менее в том же роде.
Вот наши н а ч а л ь н и к и, старшие изб и блоков, в которых мы будем проходить недели карантина. Привкус того, что нас ждет с их стороны, мы ощутили уже сегодня, в бане, перед складами одежды, при регистрации. Избиение до крови! Ломание костей! Растаптывание и добивание умирающих! Боже!
Таков был наш первый вечер в лагере Заксенхаузен.